Гулящая

«Гулящая», – бросает в спину ветер подслушанные разговоры.

«Гулящая», – шуршит палая листва у дворовой скамейки.

«Гулящая», – отбивают каблучки прохожих.

Взбитые волосы, отбеленные перекисью, прикрытые блестящей газовой косыночкой, плащ как у Бриджит Бардо, спина прямая, носочки врозь и будто по веревочке – балетная походка. Легко, кружащим листиком, мимо мамаш с укутанными детьми, мимо старух, спешащих на рынок, мимо остановок, телефонных будок, проходных, школ и детских садов.

«Раз-два-три, раз-два-три», – пропел мелодию вальса трамвай.

«Гав-гав-гав», – подлаял кудлатый пес, вылезший из-под покосившегося забора.

– Оля, пельмешки прими, привезли. Вкусные, мы пробовали с девчонками.

Раз-два, совочек ловко подхватывает белые шарики. Кульки, весы, гири, а в голове – тарелка с дымящимися пельменями, залитыми сметаной и слегка присыпанные зеленым лучком. Не зря же баночки на подоконнике круглый год. И Минас, Минька, уплетающий за обе щеки.

Руки стынут, заусенцы от оберточной бумаги.

– Сколько вам? Не толпитесь, всем хватит, у нас еще пять коробок.

– Олюшка, мне там целенькие выбери, – старуха Кудасова с четвертого этажа. Это ее шипением-шепотом напитался родной дворик пятиэтажки, это с ее презрительных губ слетела и зажила кружащейся тенью «гулящая».

– Как всем, так и вам, – металлический совок зашуршал о картонное дно, выгребая застывшие льдинки.

– Так уж по-соседски, – бормотала Кудасова, подставляя грязную авоську.

– Что от нее и ждать, одно слово – гулящая, – завздыхала очередь.

Ольга поранилась о край бумаги, алые капли растекались по картону.

– Тань, подмени, перевяжу, – перекричала гул торгового зала.

В подсобке темно, еле нашла бинт и зеленку.

За что они так, что я им плохого сделала? Что они знают обо мне? О Минасе? Скоро тридцать, вечера с больной мамой, подруги с детишками и мужьями возятся, даже в кино одна. На улице пристают, предлагают выпить, а дальше? Липкие руки, запах перегара и виновато-презрительный взгляд? Ну уж нет, лучше одной. И тут Минас, Минька, по-кавказски мягко: «Ты моя жЬЭнЬщинка, никому не отдам, не бойся, дЭвочка. Большой дЭвочка не должен бояться». Кульки с конфетами и арахисом. Она никогда не ела столько арахиса, Минька торгует им на рынке. Черные кудри, губы-карамельки. Только эти губы да руки властные, сильные, ничего больше. Почему гулящая?

Зима напрашивается первым морозцем. Двор шумит, скрипит тележками – капуста. Двери сараев распахнуты настежь, как склады перед ревизией. Минас подкатил на собственной машине прямо к подъезду, взбежал с мешками на пятый этаж: «Принимайте, хозяюшки». Пока мама охала и вздыхала, доставая тугие кочаны, прижал Ольгу, зарылся в мягкие волосы, окатил мандаринно-табачным духом и умчался.  

Чеканят по первому снегу новые сапоги-чулки. Пальто, подшитое по самое колено, белоснежная паутинка на взбитых волосах.

«А снег идет, а снег идет. И все вокруг чего-то ждет…»

Все случилось в доме какого-то приятеля, куда ее привез Минас. На пыльных ковровых подушках, пропахших какими-то специями и сладковатым запахом гниющих фруктов.

«ДЭвочка, дЭвочка?» – задохнулся от удивления Минас.

Тогда же Ольга узнала о жене и сыне.

– Понимаешь, она больна, мы не живем, ну ты понимаешь, – Минас отворачивал жгучие глаза, разглядывая какой-то хлам в углу.

– Понимаю, – послушно вторило женское эхо.

Минас стал возить ее в этот дом без хозяина каждую неделю. Потом, у ее подъезда, доставал с заднего сиденья приготовленный кулек с гостинцами. Ольга молча брала и выбегала из душного нутра машины чужого мужа.

В середине декабря Минас неожиданно появился в магазине в самый разгар рабочего дня.

– Татос заболел, в больницу надо, а Майя лежит, плоха совсем.

– Я сейчас, – тихо промолвила Ольга и пошла отпрашиваться.

В коридоре детской поликлиники многолюдно. Пахло хлоркой, какими-то лекарствами и … молоком. Слабый плач, перекошенные тревогой лица мамаш. Татос тихо сидел на краю кушетки, болтал ножками и не поднимал глаз на незнакомую тетю.

– Пошли, – Ольга решительно потянула мальчика за руку.

В кабинете легко дал себя раздеть, старательно открывал рот и терпел холодный градусник.

– Вот, – женщина протянула рецепт отцу, ожидавшему их в машине.

– Поехали, – Минас решительно усадил любовницу и повез домой.

– Жена Майя, – представил тщедушную женщину, закутанную в какие-то темные тряпки, с черным платком, повязанным по веки.

– Оля, – осеклась, заметив круглый животик хозяйки, гордо выпирающий из бесформенной одежды, – я пойду, мне пора.

 «А снег идет, а снег идет…»

Есть что-то в мире, кроме снега? Белое полотно, на котором я никогда не нарисую Минаса. Слезы или растаявшие снежинки? Резкая боль, метнувшаяся от ноги к темени. Забеленная лавочка, до которой так мучительно было идти. И как теперь? Каждый шаг финальной вспышкой.

– Девушка, девушка, вам плохо? – Мир отворился, выпустив сочувственно склонившегося мужчину. 

– Идти не могу, похоже, перелом.

– Сейчас, сейчас, я поймаю машину.

Старалась держаться до последнего, а на больничном крыльце вдруг обмякла, повисла на плече незнакомца. Он подхватил на руки, занес в белый коридор, прошептав: «Меня Славой зовут, а вас?»

Удивительные штуки – костыли, без сноровки шагу не ступить. Слава терпеливо ждал в коридоре.

– Ну как?

– Терпимо, – поморщилась Ольга.

– Жаль, а я хотел вас пригласить на танцы, скоро новый год. Придется подождать следующего.

«А снег идет, а снег идет. И все мерцает и плывет…»

На костылях можно даже гулять, если осилить лестницу, почти половину пути Ольгу проносит на руках Слава.  В снежки интересно играть, сидя на лавочке.

Если замереть, то можно услышать шепот кружащихся снежинок: «невеста-невеста».

«Мой самый главный человек,

Взгляни со мной на этот снег…»

5 2 голоса
Рейтинг статьи
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии