Деточки

– Деточка, – касалась она собеседника сухим скрюченным пальцем осторожно, будто боялась спугнуть, – деточка, нелегко тебе, время такое, трудное, обманчивое.

У Александры Петровны, местной юродивой, выкрали смертные. Старушку со второго этажа тихой пятиэтажки знала вся округа, и все за глаза иначе как юродивой не звали. Юродивая, юродивая и есть. Сгорбленная фигурка, посеревшее, стертое от забот лицо, выцветшие до бездонности глаза из-под низко повязанного платка. 

«Деточка, котейку не возьмешь?» – обращалась она ко всем прохожим, задержавшим взгляд на этой пришелице из прошлого. Она ко всем обращалась «деточка», робко и цепко разглядывая.

«Деточка, возьми конфетку», – выуживала она спрятанное в складках одежды слипшееся угощение. Обычно «деточки» брезгливо морщились и спешили спрятаться от дарительницы. Но «деточки» постарше любили Александру Петровну. Она никогда не оставалась в одиночестве на дворовой скамейке. Стоило ей присесть, пристроив рядом лукошко с очередной, подброшенной к дверям ее квартиры, котейкой, как тут же оказывался кто-то из соседей.

– Нынче Михалыч юродивой исповедовался.

 – Люська-то два часа со старухой просидела, знать беда у девки, – шептались в кухнях.

А уж с самым сокровенным шли в маленькую пыльную квартирку, пропахшую лекарством и кошками.

Она умела слушать. Не молчать, нет, именно слушать, слегка покачивая головой. Спутанная кисея платка еле заметно раскачивалась в такт. В некогда бесцветных глазах зарождались новые краски, и говоривший то тонул в небесной бесконечности, то нырял в черную бездну.

– Деточка, – касалась она собеседника сухим скрюченным пальцем осторожно, будто боялась спугнуть, –  деточка, нелегко тебе, время такое, трудное, обманчивое. Уж как в нем себя отыскать, не ведаю, да только знай, есть Любовь, есть. И беда твоя дана, чтобы Любовь эту разглядеть. Увидишь, тоска твоя исчезнет.

Юродивая, по местным меркам,  появилась в доме недавно, лет пять назад в маленькую квартирку ее перевезли то ли дети, то ли внуки. Перевезли, а сами исчезли, растворились в безграничности суеты. А Александра Петровна осталась бродить по шумящим улицам, пристраивать бесконечных котят, оставленных у ее порога, кормить наглых городских голубей, косящих кровавыми глазами и слушать, слушать, слушать. Впитывать в себя чужую боль, втягивать, оставляя взамен материнское «деточка».

Подруг у нее не случилось. Нет, сначала местные дамы пытались завязать дружбу, ходили с домашней выпечкой в гости, по привычке сплетничали, ожидая, что новенькая проявит интерес к тайной жизни дома, но юродивая всегда молчала, приговаривая «деточки-деточки». И не было в том осуждения, лишь какая-то печаль огорчения, настолько щемящая, что гостьи спешили ретироваться. А потом натужно смеялись над «ненормальной» во время своих «кухонных сейшен».

И такую-то старушку ограбили. И кто? Банда оголтелых подростков, которую побаивались даже местные качки, молящиеся «железу». Тринадцатилетняя Эльвира из тридцать пятой квартиры, предводительница и вдохновительница детской группы, держащей в растерянности и страхе округу. Сколько разбитых машин, покалеченных котят, подпаленных дверей, да и просто, случайно прилетевших камней в окна, а то и головы, сколько мятых, мокрых от пота купюр отнято из детских ручек.

– Не, они реально отмороженные, что с них возьмешь, – шумел двор.

– Да прижать надо Светку, мамашу непутевой Эльки, пусть убираются из дома.

– И ведь что, поганцы, удумали, овечками прикинулись, позвонили в дверь, попросили котят показать, мол, родители разрешили взять. Пока старуха умилялась деточкам, Элька и нашла денежки.

– А много было-то?

– Тысяч пятьдесят.

– У нее же пенсия маленькая, больше не собрать.

– Эх…

Это «эх» растекалось по двору, путалось пыльными клубами под колесами припаркованных машин, змеилось по разбитым тротуарам: «эх».

– Да сколько мы эту шпану малолетнюю терпеть-то будем, – Колька, местный крепыш, рванулся к подъезду, увлекая за собой толпу.

В хлипкую дверь с облупившейся краской колотили с остервенением. Светку оторвали от сковороды, на которой в пузырях темного масла подрагивали багровые котлеты. Выволокли во двор прямо в засаленном халате и рваных тапках, картинно плачущую и отвешивающую подзатыльники упирающейся Эльке. Элька резала собравшихся волчьим взглядом, но молчала. Потом достала из кармана смартфон и отгородилась экраном.

– Ах ты, дрянь, – не выдержал Колька, выхватив у подростка телефон и запустив его в кусты.

– Ответишь … мне по малолетке не будет ничего, – выплюнула Элька и полезла в кусты за гаджетом.

Светка перестала хлюпать, подбоченилась, маленькие, заплывшие глазки простреливали соседей.

– Ишь, удумали, я вам покажу самосуд над ребенком.

– Над ребенком? Ребенком? Да эта деточка…

Обвинения сыпались со всех сторон. Но мамаша все оправдывалась, обвиняя других.

– Тихо, – Артем, взял за плечи кричащую Светку, тихо. Дочь твоя отправится в соответствующее заведение, это я тебе как юрист обещаю. Поняла?

Светка замолчала, круглые плечи обвисли, всхлипы возобновились.

– Уроды, экран разбили, – завопила Элька, отряхиваясь от налипшей травы.

– Уводи чадо, пока народ держится, – шепнул Артем Светке, – уводи и думай о переезде, жить здесь мы вам не позволим, учти.

Светка только и ждала, подхватила дочку и быстрее в подъезд, под хлипкую защиту старой двери. Толпа шумела, припоминая старые обиды, и не заметила, как за спинами раздалось тихое «деточки».

– Деточки, деточки, милые деточки, – все настойчивее, все тверже, касаясь каждого сухим пальцем. – Деточки, – последним взглядом уставших глаз.

 – Деточки, – последним выдохом осевшего тела.

Хоронили Александру Петровну всем двором.

4.8 5 голоса
Рейтинг статьи
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии