Марусины слёзы

Весёлой вернулась Маруся домой, за любое дело берется, всё в руках спорится, да с песнями, шутками

Марусины слезы. сенокос
На покосе

©   Горячий тяжёлый комок подкатил к груди. Дыхание перехватило. Маруся вскочила с жаркой  постели, быстрее вон, на воздух. Присела на завалинке, продышаться бы. Ребенок ощутимо ударил по ребрам и замер. Маруся боялась шевельнуться. Пряный воздух июльской ночи потихоньку изгонял страхи. Скрипнула дверь, матушка вышла на крыльцо с кружкой молока.

– Пей, дочка, – протянула  молодке, – худо чай?

– Худо, мамка, худо. И Васёк не едет.

– Куда ему ехать, сполошная, не на гулянке, косит он. Не ты первая, не ты последняя, даст Бог, разродишься.

–  А как помру? – сноха зашмыгала носом.

– Ну-ну, первородкам завсегда страшно, потом пообвыкнешь, – свекровь накинула платок на подрагивающие плечи невестки, – не сиди долго, застудишься. Пошли в избу.

– Не, я тут посижу, душно мне в избе-то, бьётся малец. Мамка, а правда, я слыхала, будто Васька на покосе с Марфушкой Еремеевой связался? Будто потому и домой не едет к родам?

– Тю, глупая, это кто ж такое наговаривает? Ты поменьше слушай. Бабы они горазды языками чесать.

– А что ж не едет-то? Знает, со дня на день разрешусь. Кто со мной стонать будет?

– Придумала тоже, стонать, до стонов ли мужику, когда покос? Всё это глупости, и без него справимся.

– А помру? – опять завыла молодка, – у всех мужики с бабами стонут, ребёнку путь пробивают. Как мять меня, так с охоткой, а как мучиться, мне одной?

– Недосуг мне глупости твои слушать. Заря скоро, пошла я.

Молодуха еще долго сидела, вглядываясь в светлеющее небо. Деревня просыпалась. Слышался лязг подойников, скрип калиток, утренний, бодрый лай собак. Матушка копошилась в сенцах. Завидев сноху, погрозила пальцем:

– Утри слёзы-то, нечего ребяток пугать. Дунька, вон, девка на выданье, засватанная, а ты тут сырость развела.

На другой день, к вечеру, послали за бабкой, началось. Маруся металась на постели, закусывала уголок подушки и страшно, по-звериному, выла. Старая Лукерья давила  живот, жгла какие-то травы, кропила несчастную святой водой.  От натопленной печки, от смрада трав, перехватывало дыхание. Ребёнок не спешил появляться на свет. К исходу другого дня хозяин Макар Никитич запряг бурого жеребчика и отправился на покос за Васьком. Вернулся наутро хмурый, молчаливый. Не сказал, стегнул: «Пусть промеж себя разбираются,  мне недосуг».

Роженица уже не кричала, лишь надрывно, тяжело дышала. Лукерья приставала к хозяйке Лександре Максимовне с разговорами о мужниной помощи. Но та лишь отмахивалась. Решили, что если за день не разрешится, идти к батюшке, просить отворить Царские врата.  К вечеру избу огласил крик новорожденного. Лукерья, обмывая мальца, шептала, что Бог миловал, что она и не чаяла удачного разрешения.

– Не зря при таких родах мужиков подвязывали, не зря, – разговорилась с хозяйкой после поднесенной рюмки.

– Что ты выдумываешь? Теперь не былое время, никто уж не подвязывает, – возражала Лександра Максимовна.

– Ой ли? Мне не знать? Я тут всех детишек принимаю. Говорят об этом мало, стесняться стали, не как прежде. А привязывать привязывают. По весне Федька Карноухов лежал привязанный. Как есть, все роды на полати пролежал с веревкой на самом отростке. Через балку веревку перекинули, да мне прямо в руки. Я, как трудно шло, сразу дергала. Легко его баба разрешилась. Федька громче неё орал.

– Ты себе, как знаешь, а сына на такую пытку не дам, – голос хозяйки стал твёрдым, – шла бы домой,  дела у тебя тоже есть. За помощь благодарствуем. Вот, возьми, – протянула узелок.

Василий вернулся с покоса через две недели – тёмный, заросший, только глаза как два омута, что скрывают, не поймёшь. На мальца и не взглянул, будто и не рад первенцу. Притихла Маруся. Она и без того по дому мышкой пробегала, стеснялась, а тут и совсем погасла. Свёкор со свекровью лишь перешептывались, поди, скажи Ваське, другим с косьбы вернулся, чужим. Нельзя им ссориться, старший сын, первый женатый. Остальные – мальчишки несмышлёные. А  вдруг надумает отделяться, как тогда?

На Успенье Маруся собралась в соседнюю деревню, к родителям, погостить. Свёкры не держали, пусть бабёнка развеется, может,  Василий заскучает по жене и сыну? Василий отвёз и сразу вернулся, отговорился работой. Молодой жене только того и надо. Как  наговорилась с родственниками, стала собираться, будто к подружкам, проведать. Родители отпустили, беды большой нет, пусть хоть дома погуляет. А бабёнка прямиком к опушке, к дому старухи Егоровны, что слыла на всю округу ведьмой. Крадучись добиралась, задами, подальше от чужих глаз. У Егоровны домишко нараспашку, ветхая калитка на ветру плачет.

Зашла Маруся, хотела лоб перекрестить, да передумала. С улицы-то совсем сумрак, не видно хозяйки. Старуха подкралась сзади, схватила за рукав, гостья даже осела.

– Ну здравствуй, бабонька, здравствуй, милая. Принесла свое горюшко?

– А ты откуда знаешь?

– Да ко мне с радостью не хаживают. Присаживайся, да говори ладком.

Маруся сбивчиво рассказывала и про трудные роды, и про то, что Васёк её даже с покоса не приехал, облегчить страдания. Про подозрения свои о разлучнице, про то, что чужим  стал, нелюбым. Старуха слушала, не перебивая. Потом пошуршала за печкой, пошептала что-то в углу и протянула молодке склянку:

– На, пои его помаленьку, тут травки особые, заговорённые. Отцом будет хорошим, а через то и к тебе вернётся. А как вздумаешь опять рожать, будет рядышком, боль делить. И утри слёзы-то, жизнь долгая, на все  не хватит. Ты лучше в эту скляночку слёзки собери, так силушку отвару прибавишь.

Весёлой вернулась Маруся домой, за любое дело берется, всё в руках спорится, да с песнями, шутками. Лександра Максимовна и Макар Никитич лишь переглядывались. И Васёк будто оттаивать стал, все у люльки с мальцом забавлялся. Всю зиму дома провел, в извоз не поехал, валял да плотничал, и семье прибыток, и хозяйство под присмотром.

На Страстной  молодые мужики ладили качели. Вдруг Васёк схватился за живот, повалился наземь, корчится, стонет. Потолковали приятели, послали за старой Лукерьей. Но не успели, бабка у Марфушки Еремеевой роды принимала. Так и катался мужичок по оттаявшей земле до поры, пока не разрешилась бабонька. Лишь к ночи домой добрался. Легли спать – стук в окно. Еремей, дрын в руке держит. Не стал отпираться Васёк, виноват – ответ держать.

Заплатил отступные, выставил ведро водки обществу, да слово дал на чужих баб не глядеть.

5 2 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x