Перепекли

«Богородица, спаси мою девочку, – шепчет женщина, склонившись над прижатым к телу младенцем

печка

Перепекли

©   Сыро, душно в избе Ермолиных. За столом у маленького окна, в свете смрадно коптящей лампы, шорничают старик Ермолин вместе со старшим сыном Терёхой. Жена Терёхи, крутобокая Анфиска  гремит ухватами, переставляя чугунки. Старуха уже несколько дней как отправилась с товарками по куски. Рябой низкорослый Петруха мечется «по хозяйству» со двора в избу, украдкой поглядывая в угол, где на нарах за грязной ситцевой занавеской, лежит его Матрёнка, родившая накануне девочку-первенца. Дочка слаба и не хочет брать затвердевшую грудь.  Матрёна обтирает маленькое сморщенное личико, с тревогой вглядывается в мутные глазки и упорно мажет поджатые губки прозрачным молозивом.

– Хватит избу студить, – ворчит Анфиска, злая от того, что всю бабью работу теперь править ей одной.

– А и правда, займись делом, овин-то как растряс, – поддержал жену Терёха, – налетит, всю солому раскидает.

Но Петруха будто не слышит, отодвинув занавеску, наблюдает за женой и дочкой.

– В Грачи везти надо, – подняла на мужа заплаканные глаза Матрёна, – помрёт дитятко.

– Ишь удумала, в Грачи, в такую позёмку. Лукьяниха вчера сказывала, что не жиличка дочка ваша, чего уж лошадь-то гонять, – Анфиска с сердцем стукнула ведром, – добро бы паренёк, а то девка, лишний рот.

– В Грачи везти надо, – упрямо шепчет Матрёна.

Она поднялась, пошатываясь, чёрные круги застилали глаза.

– Поднялась и хорошо, будет бока отлёживать. Я своих рожала и сразу в поле, а ты второй день прохлаждаешься.

– Иди, запрягай, – тихо, но твёрдо повторила молодая мать, глядя на растерявшегося мужа.

– Терёха, а Терёха, будто и не слышишь. Надумала наша тихоня в гости к родителям ехать, нашла время.

– Не дури, Мотька, – подал голос старик Ермолин, – сказано же, позёмка. Не хватало лошадь угробить.

– Иди, запрягай, – Матрёна подхватила ухват и замахнулась на мужа.

Терёха подскочил, попытался выхватить рогач у обезумевшей молодой матери, но та замахнулась и на него.

– Подойдёшь, убью! – будто срезала.

Шмыгнув носом, Петруха выскочил во двор, в стылую снежность, и направился к сараю.  Матрёна быстро оделась, закутала девочку в одеяльце, старый тулуп и вывалилась за порог, жадно хватая воздух открытым ртом.

– Поторапливайся, увалень, – перекрикивала она вой метели, подгоняя копошащегося Петруху.

В белом крошеве разгулявшейся вьюги не разглядеть накатанной дороги. Низкие крестьянские дроги с трудом везёт старая худая лошадёнка, огромные сугробы могильными холмами возвышаются вокруг.

«Богородица, спаси мою девочку, – шепчет женщина, склонившись над прижатым к телу младенцем, – обещаю, не буду сетовать на долю свою, приму Петра в своё сердце, только спаси».

Пётр гонит и гонит лошадку, быстрее, быстрее, дальше от дома, от страха, который испытал, глядя в изменившиеся враз глаза Матрёны.

«Ишь, сбесилась баба». Но картинка замахнувшейся ухватом жены почему-то перестаёт пугать, какая-то неведомая сила зарождается в душе Петра. Он оглядывается на жену и вспоминает, как тихо шептались ночами, поглаживая округлившийся живот, как ждали разрешения.

«Богородица, помоги. Петруша, миленький, быстрее», – маленькое тельце, прижатое к груди, забилось в судорогах.

«Подумаешь, девка, будут и парни. Эту бы спасти».

– Но, но, родимая.

Грачи вынырнули чёрными шапками крыш.

– Куда? – крикнул Пётр жене, перекрикивая буран.

– К Захаровне, быстро, отходит уже.

Матрёна не стала дожидаться, пока муж привяжет лошадь, влетела во двор, чуть не сорвав калитку.  Нащупав скобу, обмотанную тряпицей, дернула дверь и с порога заголосила.

– Ну, ну, молодка, чего ревёшь, дай-ка посмотрю, – знахарка умело размотала свёрток, положила на лавку бесчувственное тельце.

 – Не знаю, получится ли, припозднилась ты.

– Вчера только разрешилась, грудь не берёт. Повитуха сказала, что не жиличка, – Матрёна давилась громким плачем.

– Какая грудь,  не реви, не реви, недосуг на слёзы время тратить. Скажи своему мужику, чтобы принёс дров с поленницы и шёл вон, не мужицкое дело. Пусть за воротами ждёт.

Старуха заправила за платок выбившие седые космы, подвязала чистый передник, ополоснула руки и принялась замешивать ржаное тесто.

– Бабка, не дышит, – Матрёна теребила синее рахитное тело девочки.

Дышит, дышит, отстань от ребёнка, брось дров в печку, да не надо много, угли горячие ещё. Да посуше выбирай, надо, чтобы быстрее прогорело.

Старуха между тем обмазывала малышку тестом, оставляя свободным лишь нос и рот.

– Как в печь суну, ты меня спрашивай: «Что печёшь?». Поняла?

Матрёна кивала, с ужасом наблюдая за действиями Захаровны.

Когда угли дотлевали, старуха уложила девочку на хлебную лопату, привязала тряпицей и сунула в печь.

– Что печёшь? – еле выдавила из себя молодая мать.

– Сушец пеку, – ответила старуха, вынимая младенца.

Не успела Матрёна выхватить дочку, как старуха опять сунула лопату на тлеющие угли.

– Что печёшь? – пробормотала несчастная молодка, заметив подмигивания знахарки.

После третьего раза девочка, наконец, захрипела и разразилась громким плачем.

– Будет жить твоя девчонка. Перепекли, теперь только крепче станет.

Пётр, не отрываясь, смотрел, как маленькая дочка жадно втягивает сосок жены.

– А давай у твоих жить останемся на первой. Они звали, – шептал он в розовое ушко улыбающейся Матрёны.

5 2 голоса
Рейтинг статьи
guest
2 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Елена
Елена
1 год назад

Да-да, именно от этого обычая пошла страшилка про бабу ягу, что она детей в печи зажаривает