Русалкин наказ

. По преданию, в эту неделю русалки выходили из омутов, завивали кроны берёзок, делая себе качели, ловили и одурманивали добрых молодцев

в реке
После Троицы на Руси начиналась Русальная неделя. По преданию, в эту неделю русалки выходили из омутов, завивали кроны берёзок, делая себе качели, ловили и одурманивали добрых молодцев. В эту неделю купаться не ходили, боялись, что утащат к себе на дно.

©   После Троицы на Руси начиналась Русальная неделя. По преданию, в эту неделю русалки выходили из омутов, завивали кроны берёзок, делая себе качели, ловили и одурманивали добрых молодцев. В эту неделю купаться не ходили, боялись, что утащат к себе на дно. В “зеленые святки” устраивали игрища, завершая весенний цикл.

***

Солнце клонилось к закату. Лёгкий прохладный ветерок сдувал духоту летнего дня. На дровах у битого овина сидели вдовец Тимоха и его зять Микола. Тимоха вдовствовал уже шестой год, и сестрица Анисья мечтала, наконец, оженить бобыля. И вот теперь, под предлогом проведать крестника, она выманила братца на гулянье по поводу Троицы. За праздничным столом оказалась и «кума Василиса», крепкая молодая вдова. Анисья, будто бы случайно, усадила куму рядышком с братцем. Но Тимохе такое соседство пришлось не по нраву.

«Что ты, в самом деле, сватьей-то заделалась?» – прошептал он сестрице, изловив её в сенцах. И, не дождавшись ответа, хлопнул дверью. Микола нашёл его у овина.

– Слышь, поют-то как красиво. В деревню с гулянья возвращаются, – завёл он разговор.

– А что им не гулять? Самое их время, – отозвался родственник.

– Долго ты вдовствовать-то будешь? Не зазорно тебе? Чай деньги-то, извозом скопленные, на племяшей ушли? А мог бы и своих поднимать. Небось брательник даже рад, все в его семью идёт.

– Мог бы, – зло прикрикнул Тимоха, – мог бы, кабы Акулина в прорубь не бросилась. И себя, и ребятёнка сгубила, она ведь первенца нашего носила. Да меня вместе с собой в той проруби утопила, сердце моё.

– Ну-ну, остынь. Чего ж ты себя-то казнишь? Сказывали, поскользнулась. Уж сколько годков-то прошло, пора и новую жёнку брать. 

– Много ты знаешь, поскользнулась… Помнишь мордовочку Налку из Дубровки?

– Это какую же? И почему спрашиваешь?

– Давно я эту Налку приметил, она еще в девках была. Караулю её, когда к обедне идёт, а сам-то уж венчанный. Акулинка моя и виду не подавала, тихая она, всё тенью по двору да дому ходила. Видно казнила себя за то, что сразу понести не могла. Мы же почти пять лет прожили без детей-то.  А я и не замечаю её, обвенчался и обвенчался, ни щемило, ни болело. А к Налке, поверишь ли, по ночам в Дубровку бегал. Плохо они с матушкой жили, плохо. Что бабы одни, без мужика? Голодали дюже. Я ей гостинцы всё носил. С промысла извозничьего не Акулинке, а Налке подарки возил, о ней тосковал, о глазах её тёмных, о фигурке как у мальца. Она же среди мордвы страшненькой слыла. У них ведь первые красавицы те, у которых ноги толсты. А Налка как пташка мелкая, да и с чего ей бока нагуливать?

–  Ишь ты, не знал я, – Микола прищёлкнул языком и полез за кисетом, – а как же тесть-то мой, как Поликарп Лексеич?

– Судишь, – ожог взглядом Тимоха, – а ты не суди, не суди. Вон вы с Анисьей живёте справно, полон дом ребятишек. Откуда ты тоску мою понять-то можешь? Я шестой годок спать не могу, шестой годок. А батька, да что батька. Пригрозил я ему тогда отделением, он и замолчал.

– А что тогда случилось, ну когда Акулинка, – Микола не договорил.

– Что тогда? А тогда я бар катал, так вот в одном постоялом дворе услыхал, что Налку за мальца одного сосватали. И знаешь, говорили об этом так, что дух у меня занялся. Смеялись скабрезно. Не помню, как довёз седока своего, не помню, как в Дубровке очутился, как ввалился медведем в избёнку Налки. Помню только, что сидела она за работой, а увидев меня – вскочила, испугалась. Плакала, говорила, что сватовство это для нее подарком должно быть, что семья Никая – семья богатая.  Я тогда всё понять не мог, как у них зрелую девицу за ребёнка отдают? Спросить пытался, а она мне с каким-то смешком, мол, что за беда, вырастет когда-нибудь. А пока расти будет, мы с тобой еще намилуемся. Оторопел я от слов таких, схватил её в охапку…

– Неужто?

– Да помутилось всё, только вижу свою Налку в объятиях другого.  Но в тот раз я понял, что пташечка моя не мне одному песенки свои пела. Развернулся я и опять на промысел уехал. А молва уже и до нашего дома добралась, видели, как к Налке подъезжал. Наутро Акулинка стирку затеяла. Матушка рассказывала, что тихая она в то утро была сильнее обычного, будто не в себе. И так же тихо собралась к речке, бельё полоскать.

– Ну чего ты теперь, уж столько лет минуло.

– Не видел я Акулинки, не разглядел, в постель одну ложились, а не чуял. Вот сейчас бы встала, кажется, всё бы для нее сделал. Я в тот раз Налке полушалок привёз, не дает покоя мне тот полушалок, все цветы алые на нём помню, все представляю, как Акулинушка похорошела бы, если бы на голову свою надела.

– А что Налка? Как она теперь?

– Я особо и не спрашивал. Младенчик-муж теперь вырос, грехи прикрыл. Но пока ребенком был, Налка уже двух детишек прижила.  Вот такие дела. Нет мне жизни без Акулинушки, не могу я другую жизнь тоской своей поганить.  Ты уж объясни Анисье, да только все-то не рассказывай.

– Постараюсь, братишка, да только зря ты так, может оно и наладилось бы.

– Это вряд ли, – Тимоха решительно поднялся и засобирался домой.

– Куда же, стемнело, а тебе пять вёрст идти?  Ложись где хочешь, хочешь в избе, а хочешь на сеновале.

– Нет, не уговаривай. Пойду я.

– Подожди, запрягу, отвезу, ночи-то русалочьи.

– Будет тебе, бабьи сказки-то пересказывать, – усмехнулся Тимоха, затворяя за собой калитку.

За околицей тишь, парни да девки по улице деревенской разбрелись, русалок страшатся, лишь ветерок травой шуршит, запахи цветочные разносит. И от запахов тех, пряных, кружилась голова у Тимохи. Вспоминал, как в хороводах с Акулинушкой ходили, как смотрела она на него глазками ясными, будто вода родниковая. Аккурат на Троицу тогда и сговорились, по примете к жизни долгой и счастливой. Не сбылась примета. На Акулинку батька указал, уж больно по нраву была им девушка. А Тимоха и спорить не стал, не знал он про любовь, не верил, думал россказни всё, вроде сказок. Что за любовь, мамке вон помощница нужна, да и детки опять-таки, детки должны быть. Недельку и похороводились, а потом сватов заслали. А уж к Покрову женой ввёл он её в дом свой. Ввёл, да забыл. И вот теперь, все шесть лет по крупицам собирал. Вспомнил, что пахло от Акулинушки чем-то пряным, будто чабрец и полынь в руке перетереть сразу. Вспомнил, что любила она напевать тихо, так, чтобы никто не слышал. А песенки все печальные. Вспомнил, как встречала его в сенцах, торопясь сообщить о том, что ребёночка под сердцем носит. Как прижалась тогда к его груди и застыла, будто боясь, что радость с ней не разделит, боялась в глаза мужа глянуть.

Брел Тимоха к темнеющему впереди леску, а сам думал,  хорошо бы в такую ночь  Акулинушку русалкой встретить. Ведь говорят же люди добрые, что утопленницы непременно на Русалочью неделю из воды выходят, да на берёзках качаются. Акулинушка любила берёзки. Эх, кабы встретить, он и сопротивляться бы не стал, пусть забирает к себе, на дно, без неё все одно – не жить.

Вдруг услышал Тимоха,  догоняет кто? Обернулся – пуста дорожка.  Как к леску направился, снова шаги, все ближе, ближе. Повернулся, видит, бабонька в холст замотана. Остановилась, не приближается, но будто манит за собой. «Акулина», – позвал Тимоха, но незнакомка молчит, лишь рукою манит. Повернулся он и пошагал за ней  прямо по полю. Шёл, ног под собой не чуя, а бабонька впереди, не идёт – плывет. И от тела лунный свет отражается. Так дошли до берёзки, что на меже выросла. Хотел было Тимоха схватить свою попутчицу, а она лёгкой птицей из-под руки выпорхнула, да в кроне спряталась.

– Акулина, – вновь позвал Тимоха, – ты ли это?

А из кроны слышится лишь пение:

«У моей подруженьки косоньки зелёные,

 У моей подруженьки белый сарафан.

Некому подруженьке расплести те косоньки,

Некому подруженьку в хоровод вести», – песенка, которую его Акулинушка напевала. 

Не выдержал Тимоха, на колени упал, плачет. А Акулинушка тихо с берёзки спрыгнула, рукой холодной по голове поглаживает, приговаривая:

– Холодно мне, любый мой, холодно. Слёзы твои студят. В одну только ночку суждено нам свидиться, не плачь, а слушай. Не сама я тогда в прорубь прыгнула. Плакала всю ночь, от слёз краев не видела. Не казни себя. Смотри, что у меня есть, – русалочка развернула полушалок, тот самый, что Тимоха Налке привёз, да жалел позже, что не жене. Тот самый, с алыми цветами по голубому полю, – украла я у неё. Знаю, что моя это вещь.

– Акулинушка, любая…

– Молчи, молчи, всё знаю, знаю, что полюбил меня, жаль только после. Мало у нас времечка. Ты слушай, что скажу. Негоже от судьбы своей бегать, слезами меня студить. Вот тебе зарок мой.  По зиме, как поедешь с извозом, судьбу свою встретишь, я знак подам.

– А как же ты? Как ребёнок наш?

– О ребёнке не спрашивай, сам потом поймешь. Ну прощай, любый, не держу я зла, – промолвила и растаяла без следа, будто и не было её, будто только снилась.

С первым морозцем отправился Тимоха к знакомому хозяину, что снабжал его седоками за небольшое вознаграждение. На ладной тройке с бубенцами, в новом кафтане да барашковой шапке мчал подальше от невеселых дум, подальше из опостылевшего дома.  На ярмарке всегда работа ждёт – купчишки, управляющие, подьячие, не вёз, летел Тимоха. Мелькали перелески, пустынные поля, мелькали деревни и города. А Тимохе только в радость, дорога тоску гасила, сердце жизнью наполняла.

На постоялом дворе за большим самоваром, раскрасневшиеся с морозу, сидели обозники. Встречались и знакомые лица. Тимоха поздоровался, присел рядом. Разомлел от чая, расслабился, стал прислушиваться к разговорам. Говорили все больше о лошадях, о лихих людях, что подстерегают извозчиков на глухих дорогах, о ценах на овес, о многолюдности ярмарки. В разговоре кто-то упомянул, что хромого Митьку ещё по весне прирезали на почтовом тракте вместе с купчиком, которого вёз.

 Этого Митьку знали многие. Семья его выгорела, когда он был ещё мальцом. Кто-то из родителей успел выбросить ребёнка из горящей избы. Жизнь спасли, но он так и остался инвалидом. Он рано прибился к извозчикам, работал сначала на хозяина, а потом и свой экипаж завёл. В зрелых годах за Митьку сосватали такую же сиротку. Семья жила бедно, перебиваясь с кваса на воду. Кто-то из обозников предложил вспоможение вдове собрать. Сговорились, пустили шапку по кругу. Потом перечли, да поручили Тимохе отвезти. Он такой же вдовый, ему сподручней, а им не с руки денёчки золотые терять.  Дома детки малые гостинцев ждут.

 Тимоха спорить не стал, с Митькой они приятельствовали, он часто о своей Настюшке говорил. Накупил гостинцев, да откладывать не стал, отправился в село, где Митька проживал. Голова горела, будто вся его былая печаль-тоска с новой силой вспыхнула. Но всё больше не о себе мысли были, а о той, к которой ехал – как ей одной живётся, как она пламень в сердце гасит?

Ветхую избушку со щербатой соломенной крышей, угадал сразу, уж больно убогонькое жилище. Казалось,  дунь ветер посильнее, и разметёт, разнесёт по свету, и следа не останется.  Вместо забора – обломанный плетень, в низеньких окошках еле теплится свет. Постоял за дверью, не решаясь войти. Сердце в груди так и прыгало. Выругался за собственную нерешительность, услышал за дверью лёгкие шаги в ответ на свой стук. Женщина, увидев незнакомца, ойкнула, бросилась к лавке, накинула на плечи полушалок. Тимоха обомлел. Тот самый, с алыми цветами по голубому полю. Встретился глазами с хозяйкой. Батюшки-святы, акулинины родники в них бьются.

– Я тут помощь привёз. Извозчики собрали, – Тимоха протянул свёрток и мешок с гостинцами.

– Благодарствую, – Настасья поклонилась в пояс.

– Как справляетесь без кормильца-то?

– Потихоньку. Мальца вон жаль, все по бате тоскует.

– Мальца? Разве у Митька дитё осталось, не знал, – Тимоха не сразу заметил мальчишечку в ветхой рубашонке, прячущегося за занавесом, – который годок ему минул?

– Да уж пятый.

– Пятый?

 В голове Тимохи прозвучал голос русалки: «О ребёнке не спрашивай, сам потом поймёшь».

– Пятый, – повторил он, – иди сюда, не бойся.

Малыш робко подошел к Тимохе, протянул тонкие ручки и тихо, не то спросил, не то позвал: «Батя»…

5 1 голос
Рейтинг статьи
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии