Точка отсчета 4-7

В голове Анатолия постоянно всплывала последняя фраза, которую услышал от Пелагеи: «Между мытарством и фарисейством».

карманные часы

Начало

  

4.

©  Он испытал шок даже не от этой сумрачной аскетичной квартиры, не от черной фигуры пожилой женщины на фоне окна, а от запахов. Казалось, прошлое ворвалось в голову именно запахами. В этом хоре слегка солировали ароматы спелых яблок, хлорки, тонкая нафталиновая струйка, запахи забитых коммуникаций, ядреного мыла. Он прислонился к стене, выкрашенной какой-то нелепой зеленой краской, закрыл глаза и слушал, слушал: ароматный борщ с чесночком; малиновое варенье; одеколон «Шипр»; леденцы-барбариски; свежий, теплый хлеб; жареная картошка с луком…

Запахи словно сметали пласты беспамятства, и он уже знал, как зовут старушку, в квартире которой оказался. Взрослые звали ее Сектанткой, обращались, впрочем, вежливо: «Пелагея». Мальчишки во дворе сократили странное имя до Пешки. Говорили о ней, впрочем, мало, поводов она не давала. Появлялась во дворе редко, в черном платье до пят, замотанная в такой же черный платок.  

«Сектантка наша поклоны бить отправилась», – шушукались за спиной женщины.

Подбодренные осуждением, мальчишки, кричали вслед: «Пешка, Пешка, головешка».  Их, разумеется, ругали, но в глазах взрослых искрился смех.

– Иди, что застыл? – голос Пелагеи оказался шуршаще-теплым, подобным звуку палых листьев.

Она и сейчас, в своей квартире, была одета в черное платье и черный платок.

«Интересно, а спит она тоже в платье и платке?» – некстати подумалось мужчине. Он прошел в кухню, вслед за хозяйкой.

– Садись, – кивнула она на деревянный табурет.

Он послушно сел, наблюдая за старушкой, включающей газовую плиту и наливающую воду в алюминиевый чайник. Она повернулась, и тусклый свет осветил лицо совсем не пожилой женщины.

«Да ей чуть больше сорока, она моя ровесница, почему же мы считали ее старухой? – удивленно подумал Анатолий, – Впрочем, она такой была лет сорок назад, а сейчас ей не меньше восьмидесяти. Хотя нет, она же умерла в тот же год, что и отец. Тогда еще на поминках говорили, что дом начал хоронить своих обитателей, что-то о злом роке и проклятии. Всякую чушь, которую говорят на похоронах».

– Пей, – поставила она перед ним стакан в подстаканнике.

Чай оказался жидким и сильно сладким. Анатолий даже поморщился.

«С ума сойти, пью чай сорокалетней выдержки с покойницей!»

– Батон будешь?

– Что? Нет, спасибо.

Она все так же молча смотрела на него, он тоже молчал, не зная, что и как сказать. Как объяснить этой женщине, что он забрел в их мир прошлого совершенно случайно, забрел и не знает, как теперь выбраться. И тут его озарило – окно, он же может выпрыгнуть в окно, это первый этаж. И он бросился к нему, рванул, уж было, раму и вдруг заметил, что с улицы Престижной куда-то исчезли рекламные вывески, билборды, исчез густой поток автомобилей. Нет супермаркета, растворилась аптека, в которой он покупал лекарства матери, растаял высотный дом на углу, зато материализовалась лошадь, которая тянула телегу с каким-то хламом.

Он обернулся и виновато посмотрел на хозяйку.

– Мечетесь, странниками потерянными, – тихо сказала та.

– Скажите, что вы знаете, вы же знаете, не так ли?

– Слепые без поводыря… Закрыты очи мысленные.

5.

Он не понял, как оказался с ней рядом, как руки схватили ее за плечи – очнулся, когда затрещала ткань платья.

– Извини-те, – виновато  пробурчал, опускаясь на табурет. Сказал совершенно по-детски, будто не он сейчас тряс эту женщину, кричал, что она – ведьма и виновата, что он оказался здесь. А его ждут дела, запланированный отдых с друзьями, в конце концов. – Я не понимаю, как это вышло. Помогите, если что-то знаете.

– Что я могу сделать, ты сам должен найти выход.

– Как? Возможно, вы что-то не так поняли. Я здесь жил раньше, давно очень, я родился в этом доме, здесь прошли мои детство и юность, уехал отсюда лет двадцать назад. Но здесь жили мои родители до недавнего времени, они скончались и оставили мне квартиру в наследство. Я туда и направлялся, проблемы с квартирантами. Зашел в подъезд – а тут…   Все, кого встречаю – люди из моего детства.

Договорив, вдруг осознал, что испытывает весьма противоречивые чувства: радость, что решился произнести все это вслух, что принял вот такую реальность и недоумения. Почему он подумал, что она что-то знает, что она вообще понимает, что он ей говорит? Она и в былые времена была самой странной обитательницей их дома – ни с кем не общалась, почти не появлялась во дворе. Именно поэтому он так удивился ее ответу.

– Я знаю.

– Вот так вот, коротко и ясно, да? – Анатолий опять перешел на крик. – Даже сомнений никаких? Ворвался чужой мужик в дом, плетет всякую чушь, а ты и поверила. А может я грабитель, ну или прелестями твоими польстился?

Она вдруг улыбнулась – свежо, молодо.

– Прости, я сам не понимаю, что несу. Говоришь, знаешь, что со мной произошло? Тогда ответь – почему, зачем?

– Долгий разговор.

– А я и не тороплюсь, куда мне спешить, разве что на лестнице размяться?

Она открыла дверку буфета, достала какую-то тетрадь, цветные карандаши в пластмассовом стаканчике и поставила перед ним.

– «Контурные карты», – прочел он на обложке. – Зачем, какие контурные карты?

– Помнишь?

Он, действительно, смутно вспоминал какое-то пособие по географии, вроде обучающей раскраски. Картинки с контурами материков, океанов, с очерченными границами стран. Им задавали на дом что-то там заштриховывать, наносить значки.

– И что? Какое это отношение имеет к моему перемещению?

– В школе вас просили отразить внешний мир – мир, видимый, а это совсем другие карты – здесь мир вашей души, – и она открыла тетрадь. Он увидел контуры каких-то неровных овалов. – Попробуйте передать цветом то, что чувствуете теперь, просто раскрасьте.

– Да ерунда какая-то, – проговорил Анатолий, но к карандашам все же потянулся. Когда-то он ходил к психотерапевту. Это были непростые времена – конкуренты выжимали с рынка, чтобы удержаться, он набрал кредитов, а потом добавились проблемы с банком. Кто-то посоветовал сходить к психологу, и он пошел. На приеме тоже что-то рисовал карандашами, перебирал картинки. Был у нее всего раза три, а потом понял, что оказался в руках очередной мошенницы – как, скажите на милость, какие-то каракули могут помочь устранить конкурентов? Или договориться с банком? Тогда проблемы стали решаться сами собой, и без горе-психолога обошелся – подвернулся инвестор, вышибалы попали под статью, короче, все наладилось. И вот теперь ему опять предлагают заняться творчеством. А что, нарисуем что-нибудь, вот только подумать что именно.

Пелагея молча наблюдала за рисунком, проступающим в овале. Когда разобрала замысел гостя, покраснела, вырвала тетрадь и прижала ее к груди.

– Вон, вон из моего дома!

– Что ты так кричишь, ничего особенного я не нарисовал, подумаешь кое-какие детали анатомии.

– Вон!

– Гонишь, значит, – Анатолий поднялся из-за стола. – Ну что ж, я уйду. Только не один, мы пойдем вместе. Ведь это я не вижу двери, а ты вполне можешь вывести меня из этого чертового подъезда.

Он схватил несчастную женщину и поволок к входной двери. Она даже не сопротивлялась, лишь крепче сжимала тетрадку, пришептывая: «Между мытарством и фарисейством».

6.

На лестничной площадке Пелагея вдруг обмякла, словно потеряла упругость, но он уже видел очертания подъездной двери, а за ней… За ней – припаркованный автомобиль, легкий аромат свежести, податливое кресло, ласкающее слух урчание мотора. Подальше от злополучного дома, от этой бесконечной лестницы и шустрых покойников!

Он так ясно видел цель, что отсутствие Пелагеи заметил только у самой двери, его руки сжимали пустоту, которая вроде бы сопротивлялась. Анатолий с недоумением разжал кулак и, крикнув: «да и шут с тобой», с силой толкнул препятствие, преграждающее ему выход из этого безумия. Но ничего не произошло, дверь оказалась лишь игрой света и тени.

Очнулся он сидящим у двери счастливых скандалистов Сидоровых – надо же, вспомнил их фамилию!  

– Эй, Сидоровы, открывайте, поговорим, – стучал им в дверь. Но никто не открывал, хотя в квартире слышались шаги и какой-то шепот. Впрочем, слов все равно было не разобрать.

Он поднялся и, стукнув кулаком по двери Пелагеи, побрел по лестнице. Анатолий и сам не понимал, что тянет его к бесконечному спуску и подъему.

Он загадал пять этажей вверх и столько же вниз – только лестница, в сторону площадки или площадок даже взгляда не бросать!

«Фитнес, фитнес, фитнес, фитнес», – задавал он ритм дыханию.  

Хватило его только на пару подъемов и один спуск, сердце затрепетало и рвануло куда-то к горлу, зеленые стены вдруг стали покрываться заплесневелым мхом, а беленый потолок превращался в темный асфальт.

Он летел, вернее, падал, но это тоже был полет, только вниз. Казалось, что летит так целую вечность, замечая только мшисто-асфальтовое пространство, сомкнувшееся вокруг него в монолитную воронку. Мысли стали рваными – вспышки, а не мысли. Россыпь разноцветных огоньков, загорающихся и гаснущих через долю секунды – это и были его мысли, его чувства и желания, переместившиеся куда-то вне его. Он даже узнавал некоторые из них: вон зелененькая искра – удачный контракт с крупной строительной фирмой, а вот этот, розовый огонек – домик в Черногории, существовавший пока только в мечтах. Но вскоре ему это надоело, и огоньки потухли, оставив наедине с разрастающимся страхом внутри. Анатолий весь превратился в тонкую оболочку, в кожу этого страха. Он понял, что больше ничего не будет, не будет никакого покоя, ничего, только это падение в бездну. А все потому, что созданный им абрис души напоминает медицинское пособие врача узкой специализации. Понял, что эти карты Пелагеи были его последним шансом.

– Нет, я не хочу, – попытался крикнуть он, но из горла вырывались какие-то нечленораздельные звуки. 

У него больше не было шансов – за него некому  заступиться. Никого и ничего, способного выдернуть его из этой трубы. Он жил, не пуская к себе, прячась от стрессов, сохраняя драгоценное тело. И вот теперь это тело всего лишь вместилище страхов. А он думал, что хуже этого проклятого подъезда с его клонированной лестничной площадкой, и быть ничего не может. Подъезд, почему он оказался в этом подъезде? Какую тайну скрывает первый этаж?

7.

Он не сразу понял, что движение замедлилось, а почувствовав, обрадовался. Это означало только одно – падение можно остановить, если разгадать тайну подъезда. И подсказка есть. В голове Анатолия постоянно всплывала последняя фраза, которую услышал от Пелагеи: «Между мытарством и фарисейством». Он пытался вспомнить хоть что-то о мытарях и фарисеях, но его представления сводились лишь к фигурам речи. Но что-то внутри его знало, помнило, бережно хранило из обрывков когда-то понятых смыслов. И вот сейчас, когда летел в бездну, услышал тонкий голосок, голос его истинного Я. Мытари, сбирающие дань хозяину и отщипывающие себе от пирога, политого потом и кровью, и фарисеи, превращающие золото истины в ржавчину тщеславия – все это о нас, сегодняшних. О нас, потерявших драгоценный абрис.

Он снова был на той же площадке, перед четырьмя закрытыми дверями. Сидоровы, страстные, скандальные Сидоровы – напоминание о чувственности, привязанности. Насколько он помнил, дядя Коля всегда ревновал свою Галину, даже в старости, когда росчерки морщин заштриховывали былую привлекательность.  Но в этой ревности не было разрушения, напротив, она была его ежедневным признанием, ведь не случайно, глаза Галины так молодо смотрели на мир, словно подсмеиваясь над возрастом.

Анатолий вдруг понял, что эта его душевная гигиена, это искусственное одиночество не что иное, как обычный страх, помноженный на эгоизм. Во всех этих деланных правилах не было никакой жизни, лишь нелепое существование.

Какую подсказку дает семья Мишки? Анатолий пытался вспомнить, о чем они говорили. Мать успокаивала приятеля, уговаривала отвечать на вопросы, а тот спрашивал о школе. Его вели записывать в школу! И что это дает, кроме возраста? В год, когда Мишка пошел в первый класс, ему, Толику, было пять лет.

А ведь оставалась еще одна квартира, там жила баба Таня, пожилая больная женщина, с трудом передвигающаяся по квартире.   

И все сошлось! Это было лето украденных часов. Странно, он никогда не вспоминал об этом, память услужила, прикрыв первый серьезный проступок, за который он так и не понес наказания? А ведь баба Таня совсем слегла после того случая. Племянница Катька, с которой та жила, ухаживать за больной старухой не стала, и скоро несчастную куда-то увезли на медицинской машине. Толик из окна наблюдал, как из подъезда выносили похудевшую и почерневшую бабу Таню. Ему даже показалось, что старуха смотри именно на него, смотрит, осуждая и прощаясь. Ведь это он виноват, что она стала такой, он украл часы…

Баба Таня с радостью возилась с чужими ребятишками, ведь своих детей у нее не было. Она воспитывала дочку брата – бойкую, веселую Катьку, о которой говорили на всех дворовых скамейках. Катька работать и учиться не любила. Зато она любила красиво одеваться, возвращаться домой под утро, слегка пошатываясь. Любила веселые компании, автомобили и усатых мужчин. Баба Таня с утра до ночи сидела за швейной машинкой, обшивая окрестные улицы, чтобы у Катеньки было все самое лучшее. А еще она присматривала за ребятишками, когда родителям надо было отлучиться. В тот день Толика привела мама, ей надо было в поликлинику, а садик почему-то не работал. На лестничной площадке он встретил Мишку, он шел записываться в школу. Толику тоже хотелось поскорее стать взрослым, а не детсадовцем. Баба Таня читала ему книжки, угощала арахисом, но Толик все равно не мог веселиться. Тогда она и показала эти часы.  Историю Толик не запомнил, а вот взрослый Анатолий, стоящий у квартиры номер сорок два, вспомнил в мельчайших подробностях. Перед глазами возникла картина солнечного летнего дня, тесной однокомнатной квартиры, уставленной мебелью. Пожилая женщина с круглым светлым лицом смотрела на него большими серыми глазами.

«Часы эти, сыночек, очень мне дороги. Они мне от батюшки достались, а тому их отец подарил, аккурат к окончанию университета. Часы эти от фирмы братьев Четуновых, известной в девятнадцатом веке. Четуновы их не делали, заказывали в Швейцарии у братьев Тиссо. А потом уже ставили клеймо. Сейчас такие механизмы – редкость, да и тогда не у всех были. Отец мой очень ими дорожил, а он служили верой и правдой. Ломались только два раза за все время – в год, когда папенька мой умер, а второй раз перед смертью моего мужа. Они ведь ему перешли. Вот я теперь жду, когда сломаются. А пока идут – будем жить», – молодо встрепенулась она.

Анатолий вспомнил все: холодную тяжесть серебряной луковицы в своих ладошках, вспомнил, как уходя, схватил часы за длинную цепочку и быстро сунул в штанишки. Он спрятал их за батарею между первым и вторым этажом, в нишу за вторым радиатором. Но на следующий день часов там уже не было. Анатолий с трудом просунул палец. Есть! Вот они, поблескивают серебряным боком. Он зацепил ногтем безель и потянул. Небольшая серебряная луковица упала в ладонь. Он открыл крышку – часы шли.

Анатолий терпеливо ждал, когда откроется дверь, слушая стук костылей, тяжелое дыхание. Наконец лязгнула цепочка, и в проеме появилась фигура грузной женщины.

– Вы ко мне? – спросила удивленно.

– Да, я тут нашел, у двери. Ваши? – он протянул часы бабе Тане.

Ее лицо озарила улыбка.

– Но как, откуда, неужели Толик? Ах, сорванец! Смотрите-ка, идут.

– Поживем! – сказал мужчина.

Не успела закрыться дверь сорок второй квартиры, как подъезд наполнился звуками: где-то стучали и сверлили, из-за дверей звучал телевизор. Сверху спускался молодой человек.

– Вы Анатолий Борисович?

– Да, а что?

– Андрей Хвастин, риелтор. Давайте выйдем во двор, сейчас сюда подъедет полиция. Поверьте, это в первый раз за мою практику.

– Что в первый раз? – не сразу понял Анатолий. – Вы о квартире?

– Да, думаю, что ситуация сегодня же разрешиться, извините.

– Ничего, – ответил хозяин квартиры, садясь в машину.

– Вы уезжаете?

– Уезжаю. Надо торопиться, пока идут часы.

Безель – ободок на корпусном кольце, который удерживает стекло циферблата.

4.5 2 голоса
Рейтинг статьи
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии